?

Log in

No account? Create an account

Письма · из · Испании. · Дневник · настоятеля.

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
Что общего у Будды, Энди Уорхола и Андрея Критского?

Читайте на Фоме )

https://foma.ru/kanon-andreya-kritskogo-opyat-o-tom-kakie-myi-plohie.html

* * *
Оказывается, на Правмире давно висит беседа дорогого о. Алексия в нашем храме!

http://www.pravmir.ru/protoierey-aleksiy-uminskiy-ya-ne-kreshhu-vseh-podryad1/

* * *
* * *
Концерт Эдуардо Паниагуа и Musica Antigua в нашем храме.
23 января 2018 г.
Богослужебная музыка испанской неразделенной Церкви.

* * *

Из проповеди:

...дух превозношения над другими может определять мировоззрения не только отдельного человека, но и сообществ. Множество государств - демократических, коммунистических, каких угодно - убеждены, что они лучше, справедливее других, существование которых - это недоразумение. В религиозных сообществах этот дух превозношения над другими, сознание своей избранности и превосходства приобретает особенно пугающий и агрессивный характер.
В то же время, мы приходим в храм и совершаем благодарение: «нас на небо возвел еси, и Царство Твое даровал еси будущее».
Как же можно совместить дух благодарения и молитву мытаря? Можно совершать Евхаристию и «держать ум во аде?»
Ответ на этот вопрос - отчасти, в высказывании Аввы Алония: «Если человек не положит в сердце своем, что кроме его одного и Бога, никого нет другого в мире, то не возможет обрести спокойствия в душе своей». Царство даровано нам, но не мне. Притча о мытаре и фарисее приносит плод тогда, когда мы не прячемся ни за каким «мы» - «хранители», «ревнители», «носители» и пр, которые будто бы лучше других. В противном случае, нравственность мгновенно превращается в ханжество...

* * *
* * *
Из ФБ:

В самолете из Сантьяго, накануне завтрашней исповеди и Литургии в Мадриде, думаю вот о чем.
Некоторое время назад мы беседовали с журналистом Леонидом Виноградовым на разные темы, и он спросил, часто ли мне в священническом служении приходится испытывать чувство беспомощности. Я рассказал о чем-то, но есть два аспекта, которые кристаллизовались в сознании с тех пор.
Первый заключается в том, что бóльшая часть проблем, с которыми приходится сталкиваться, и так или иначе участвовать в их разрешении, связаны не столько с духовными ситуациями человека, сколько с безденежьем, эти состояния косвенно генерирующим.
В сущности, безденежье - это и есть та волна, которая вынесла из Украины в Испанию трудовую эмиграцию, создав поколение старших людей, которые остались на Родине, и ощущают себя брошенными детьми. Другое, младшее поколение, выросло, по сути, без родителей. Когда мы начинали служить, в храме не было ни одного ребёнка. Все остались на Украине с бабушками и тётушками. Я знал случаи, когда ребёнка отвозили на Родину несколько месяцев спустя после рождения. Дети, которые растут здесь, живут в неблагополучных районах, ходят, по большей части, в государственные школы и погружены, скажем так, не в интеллектуально стимулирующую среду. Образовательная и профессиональная планка занижена до минимума. Таким образом, даже в эмиграции безденежье продолжает быть как бы естественной средой обитания. Когда мы приехали сюда 14 лет назад, я не помню ни одной семьи, которая жила в своей (пусть съемной) квартире, не подселяя жильцов. И у нас спрашивали - а почему у вас никто не живет «на салоне»? Ведь это лишние 150 евро в месяц? И дело не в бедности. Люди таким образом создавали значительные массы денег, которые откладывались или отправлялись домой.
С тех пор многое изменилось в лучшую сторону. В храме появились молодые семьи, молодежь, дети. Но сколько было выслушано и выслушивается рассказов о жизни в съемных квартирах, о бесконечных скандалах («почему она платит за электричество так же, как я, если она ходит в душ каждый день, а я - нет?”) - неразрешимых в той мере, в какой само сожительство чужих людей в одной квартире, а иногда и в одной комнате, является противоестественным.
Наш второй священник живет всемером в квартире с двумя спальнями, кредит за которую он будет платить до старости, отдавая почти всю зарплату, которую он получает как санитар. Оба наши алтарники - безработные. Далее со всеми остановками. Рассказы о том, как в Амстердаме община сама выкупила и отремонтировала храм, звучат как Кир Булычев. Нашему приходу храм обошёлся приблизительно в 0.001% от его стоимости. В этом контексте попытки выстроить интересную, полноценную приходскую жизнь - это не хождение, это бег по воде.
Другая сфера, которая, по моему мнению, делает священника абсолютно беспомощным - это исповедь, вернее, тот её конвейерный метод, который общепринят в Русской Православной Церкви. Благодаря Сергею Чапнину несколько лет назад я написал об этом несколько слов. Те, кто защищают принудительную исповедь перед Причащением для всех без исключения православных христиан, забывают, что никогда совершение таинства исповеди над массой людей не было нормальным способом её совершения. Привычная нам очередь к аналою - не часть православного Предания, а рудимент советского уклада, который обесценивал всякое благо, если оно не сопровождалось стоянием в очереди, и неизбежными попытками эту очередь обойти. За то время, которое священник должен был бы принять 1-2 исповеди, он вынужден принять десятки. Великим Постом количество людей, приходящих на обязательную ежегодную неприятную, но нужную процедуру (наподобие визита к дантисту) возрастает, и вспоминается сцена с конвейером, ускоряющим ход в фильме Чарли Чаплина «Новые Времена».
Врач, принимающий полтора-два десятка пациентов за час - правильная аналогия. Но ни один врач не желал бы работать таким образом, и ни один пациент не хотел бы таким образом лечиться. Потому что нужно быть слепым, чтобы не понимать, что такое лечение не на пользу ни врачу, ни больному. Парадоксальным образом, в церковном контексте большая часть людей воспринимает подобный расклад как норму, а потому никакими административными ходами он изменён не будет.
В тех городах, где я служу несколько раз в году, желание придти на исповедь вполне понятно, это едва ли не единственно возможная возможность общения со священником. В Мадриде все иначе. Каждый раз, выходя на исповедь после субботнего бдения, у меня ощущение, что я приехал на остров, где священника не видели много лет. Многочасовые очереди, как правило, одни и те же лица. Почему, выходя, чтобы принять исповедь у одного человека по договорённости, я вижу за его спиной пять? Как это так, что исповедь была только что не нужна, а вдруг стала нужной? В чем же на самом деле потребность человека? Действительно ли он каждый раз готов «положить начало благое»? Что делает подобный формат привлекательным, почему в Церкви за него держатся двумя руками? Это разговор не на 5 минут, и сейчас его не будет.
Впрочем, уж лучше ощущать беспомощность, чем транслировать бесплодное морализаторство и всезнайство.
* * *
Малое приношение к 100-летию известных событий.
http://www.pravmir.ru/protoierey-andrey-kordochkin-primirenie-ne-surrogat-pokayaniya/
* * *
Когда мы ездили по средней полосе России - а проехали мы немало - то зачастую двигались на ощупь. Съезжая с магистральных маршрутов, было зачастую непонятно, куда ехать, и на что смотреть. Теперь проблема, кажется, решена. Смотрите, какую красоту сделали наши знакомые.

РУССКИЕ ДОРОГИ

* * *
* * *
...стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные как одержимые жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов — в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде «Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить», или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Фран­ции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо «пораженцы» — красивое слово было изобретено как раз во Франции — самые тяжкие преступники против отечества. Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти. Это было нелегко. Ибо даже в эмиграции — чего я отведал предостаточно — не так тяжело жить, как одному в своей стране.

С. Цвейг
* * *
* * *

Previous